Download
Now!

После инъекций, которые мне делает Тереза, я не могу думать о настоящем – только о прошлом. Я мог погибнуть два года назад, но, видимо, высшая справедливость заключалась в том, чтобы дать мне в полной мере ощутить весь кошмар произошедшего, увидеть смерть друзей и близких, потратить остаток дней в бесплодных попытках спасти несчастных, обезумевших людей, и, наконец, умереть на грязном матрасе в наспех организованном госпитале.

Все началось году в 13-ом. Меня и еще двух моих однокурсников захватила одна фантастическая идея. Она заключалась в том, чтобы создать церебральные наноустройства, способные резко повысить эффективность работы головного мозга за счет «распределенных вычислений» (беру в кавычки, потому что речь идет не о компьютере, а о человеческом мозге).

Говоря простыми словами, обладатель таких наноустройств сможет думать о нескольких вещах сразу, наяву и во сне. Десятилетие напряженного труда (и неплохой, надо сказать, PR-компании), вылились в то, что церебральные наноботы, импланты и смарт-энзимы стали продаваться в аптеках, как аспирин. Миллиарды людей стали зависимы от умных электронных стимуляторов. Для кого-то мы были благодетелями, для кого-то врагами рода человеческого, но, так или иначе, все пользовались нашим изобретением.

Думали ли мы о последствиях? Разумеется, думали. Точнее, любили поболтать об этом за выпивкой по случаю успешного завершения какого-либо очередного испытания. И что же мы говорили? Мы говорили, что технологическая уязвимость человечества растет и без нашего вмешательства. Она возникла с постройкой первого водопровода. Нет, еще раньше. Тогда, когда люди научились пользоваться огнем, но еще не научились его добывать, и один из членов первобытного племени обязан был всю ночь поддерживать костер. Потухнет костер – вымрет племя. Разрушится водопровод – вымрет город. Выйдет из строя компьютерная сеть – страна, а то и континент, окажутся в параличе. Произойдет «хорошо темперированный электромагнитный выброс» – и вымрет все человечество.

Нет, не все. Люди, невольно ставшие виновниками катастрофы, сохранили и тело и рассудок. Я, Эрни, еще несколько наших коллег. Мы работали над новыми смарт-энзимами. Чтобы исключить всякое внешнее воздействие, испытания проводились в экранированном помещении. Тогда нам казалось – избыточно экранированном. Впоследствии нас могли бы обвинить в том, что мы предполагали возможность подобной катастрофы. Да вот только обвинять нас было уже некому.

Первого манкурта я встретил в вестибюле нашего исследовательского комплекса сразу после того, как выбрался из лаборатории. Это был техник, работник самой низкой квалификации, человек без имени и без родины. Он не мог позволить себе дорогие стимуляторы, поэтому остался жив.

Вышедшие из строя наноботы не убили его, а только нарушили работу коры головного мозга. Это походило на моментально развившуюся сенильную деменцию. Проще говоря, его умственное развитие оказалось на уровне трехлетнего ребенка. Потеря памяти была полной. Речь, видимо, осталась, но я не смог разобрать ни слова из того, что он пытался мне сказать. Он брызгал слюной, хватал меня за лацканы, куда-то тащил… Потом я увидел трупы и мне стало не до него.

За десять лет до этого мой коллега Эрни обмолвился, что достаточно правильно подобрать частоты и мощность излучения, и напичканные наноботами мозги вскипят как в микроволновке. «Ты уже начал подбирать?» – спросил я его. «Я начал думать над тем, как сделать так, чтобы их нельзя было подобрать», – ответил он.

6 июня 32-ого я впервые увидел, как выглядит вскипевший человеческий мозг. Лан из административного отдела выбросился из окна, и его череп раскололся от удара об асфальт.

Робот-газонокосильщик чудом сохранил способность двигаться и бессмысленно нарезал круги по лужайке. Его ножи продолжали вращаться. В какой-то момент он наткнулся на человеческое тело, фонтаном брызнула кровь. До меня дошло, что человек еще жив, и я бросился к нему, но было поздно – ножи рассекли сонную артерию. Его лицо было залито кровью, и я так никогда и не узнал его имени.

Версия биологической атаки не согласовалась с тем, что вся электроника вышла из строя. Эрни безуспешно пытался связаться со службой спасения. Радио и телевидение молчало. Барбара, у которой дома с няней остался маленький ребенок, бросилась к автостоянке. Когда ее автомобиль не завелся, она выпала из кабины и начала в истерике биться о землю. Я крикнул Эрни, чтоб тот тащил комбинезоны на всех, и поспешил ей на помощь.

Конечно, мы не подозревали о масштабах катастрофы. Молчание телефонов в т.ч. мобильных можно было объяснить местными неполадками. В трех километрах от нас была ферма, и можно было бы попытаться позвонить оттуда. Чтобы раздобыть транспорт, достаточно было дойти до шоссе.

Много позже мне удалось восстановить запись с камеры наблюдения.

Записи, сделанные на ночной стороне Земли, зафиксировали слабое свечение по всему небу, оно походило на северное сияние. Но у нас был солнечный день, и если бы не этот автомобиль, нельзя было бы понять, что что-то произошло. Пролетавшая птица метнулась в сторону, но отчего? Почувствовала ли она что-то, или просто решила поменять маршрут? Мы этого никогда не узнаем.

Из подземной лаборатории нас поднялось пятеро. Барбара с Фишером отправились на поиски транспорта и связи. Я, Эрни и Женевьева должны были помочь оставшимся в живых.

По случаю наступивших выходных лишь десятая часть сотрудников приехала утром на работу. Мы нашли еще двух человек в том же состоянии, что и Лан. Они явно испытывали сильные головные боли. Женевьева отыскала в лазарете морфий и сделала одному из них инъекцию. Второго мы с Эрни не смогли удержать, и он убежал куда-то в сторону лесной полосы. Через три часа мы подвели страшный итог. Пятнадцать погибших, трое с сильным нарушением мозговой деятельности, четверо в тяжелой коме. Этим четверым мы, как могли, пытались продлить жизнь и ждали возвращения Барбары и Фишера.

Фишер пришел один, уже на закате. Мы готовы были услышать что угодно, но только не это. Обочина шоссе завалена разбитыми машинами, в них лежат мертвые люди. На ферме трое погибших и один сумасшедший, пытавшийся напасть на Барбару. Фишеру удалось остановить его ударом лопаты. Ни один телефон не работает.

В одной из машин лежал мертвый ребенок. Увидев малыша, Барбара окончательно слетела с катушек и бросилась бегом по шоссе в сторону города. Фишер принял решение вернуться к нам, чтобы рассказать об увиденном.
Мы не знали, что делать с телами. Оставить их лежать в помещениях было нельзя. Холодильные камеры не работали. Мы решили вынести их на улицу.

В какой-то момент все человеческие чувства отключились. Наверное, мясники на бойне испытывают больше эмоций по отношению к своим жертвам, чем мы – к мертвым коллегам, чьи тела всю ночь мы выносили из здания. Фишер раздобыл бензин, и погребальный костер вспыхнул на фоне перламутровой зари. Мы вернулись в подземную лабораторию – помещение, уже спасшее нас один раз, казалось нам самым безопасным местом – и свалились на пол без сил.

И вот я снова лежу без сил, и я знаю, что мне больше никогда не подняться. Я сделал все, что было в моих силах. Я, как мог, искупил свою вину. И гнетет меня одно: я так и не узнал имена своих подельников. Я так и не узнал, кто спустил курок, воспламенивший заложенный мною заряд. Настигла ли их кара? Или они довольно потирают руки? Найдется ли человек, который выяснит их имена и заставит понести заслуженное наказание? Теперь я молю Господа не о продлении моих дней, а том, чтобы такой человек, наконец, нашелся.